«В 1964 году я зарабатывал хорошие деньги. Вот от чего я отказался, чтобы стать учителем…»

Выдержки из книги американского учителя Джона Гатто.

"Фабрика марионеток" Джона Гатто

От редакции:

В сентябрьских газетах принято публиковать о школе приподнятые воодушевляющие статьи.

Мы решили несколько нарушить эту традицию и представить вам на следующих страницах фрагменты книги американского учителя, изданной в Нью-Йорке в 1992 году и переведённой потом на многие языки. (На русском книгу «Фабрика марионеток. Исповедь школьного учителя» выпустило несколько лет назад издательство «Генезис»).

Это книга о том, насколько опасна для людей школьная система, когда она подчинена мёртвым бюрократическим механизмам. Но всё же она и о другой стороне дела: как много может сделать конкретный учитель в судьбе ребёнка. Книга Джона Гатто — драматична, но всё-таки звучит удивительно бодро и оптимистично вроде бы вопреки собственному содержанию.

В России к бедам школы привыкли искать простые социальные объяснения: или «авторитарное советское наследие», или «перестроечное разорение» или «реформаторский зуд» и т.п.

Книга Гатто свидетельствует, что коренные проблемы школы (по крайней мере, школы подростковой) – беды и проблемы всемирные, имеющие близкие причины и сходные последствия. А борьба за человечную школу, школу, внимательную к каждому ребёнку и уважительную к каждой семье – это всемирное движение, добивающееся побед, терпящее поражение, совершающее свои открытия.

Многие читатели решат, что автор слишком сгущает краски и не замечает обратных, позитивных опором стандартно организованной школы. Весьма возможно.

Но в чём мы считаем нужным с ним согласиться – что в деле образования детей не стоит уповать на контроль, стандарты, компьютеры, тесты и учебные планы. Настоящая школа случается тогда, когда вокруг неё вспыхивают, разворачиваются, углубляются живые отношения родителей, учителей, разных достойных людей из окружающего мира и самих подрастающих ребят.

Джон ГаттоВообще-то я стал учителем, сам того не подозревая.

Я рос на берегах зелёной реки Мононгаэлы в сорока милях к юго-востоку от города Питсбург. И на берегах этой тёмно-зелёной и всегда таинственной реки я начал учиться. Для начала я стал специалистом по жизни синих стрекоз и их хитрых противников – радужных клещей, густо населявших прибрежные ивы.

Река была моей лабораторией: там я научился наблюдать и делать выводы.

Как же река сделала меня учителем? Слушайте. По фарватеру взад-вперёд шныряли колёсные пароходы, вздымающие лопастями облака белых брызг, заставляющие зелёную реку вскипать ярко-оранжевым цветом там, где были потревожены химические подводные течения; с берега явственно слышались громкие шлепки лопастей по воде. Со всего города сбегались мальчишки поглазеть в восторге на это зрелище. По десять раз в день. Никому никогда не надоедало наблюдать за пароходами, потому что ничто важное не может наскучить.

В Мононгаэле у реки все были моими учителями. Каждый день, как тогда казалось мальчишке, один из товарных составов, длиной в милю, останавливался в городке, чтобы заправиться либо водой, либо углем, либо по какой-то другой таинственной причине; машинист и инженер спускались к чумазой детворе и рассказывали нам железнодорожные басни, они позволяли нам залезать на платформы и под них, карабкаться на цистерны, забегать в товарные вагоны, гружённые углем, а также в другие специальные вагоны, назначение которых мы запоминали так же легко, как силуэты вражеских самолётов. Примерно раз в год нас приглашали в пропахший затхлым пивом служебный вагон и угощали бутербродом из белого хлеба с варёной колбасой. Незнакомые мужчины учили, наставляли и вдохновляли мальчишек Мононгаэлы – это была для них такая же работа, как водить поезда.

В Мононгаэле действовал некий негласный кодекс, правила которого были всем известны: если у мужчин было время, они учили мальчишек взрослеть. Мы не хныкали, когда это время истекало, – мужчинам надо было работать – мы это понимали и убегали, благодарные за тот миг нашего собственного будущего, который мы успевали увидеть благодаря им, как бы краток этот миг ни был.

Моя семья многократно переезжала из города в город, но в душе своей я никогда не покидал берега реки Мононгаэлы, где научился учить других, учась у всех в городе; где научился работать, благодаря тому, что даже ребёнком должен был нести свою долю ответственности; где научился находить приключения во всём, что окружало меня в повседневной жизни, – в реке и в людях, которые жили в её берегах.

На берегах зелёной Мононгаэлы

Что может предоставить детям школа? Пространство, время и уважение. Но это происходит, если учитель начинает действовать вопреки отлаженной машине.

…На практике противоречие заключалось в том, что самые «плохие» ученики, которых школа отвергала, неоднократно в отношениях со мной проявляли замечательные человеческие качества: проницательность, мудрость, справедливость, изобретательность, смелость, оригинальность. Это меня совершенно сбивало с толку. Они делали это не столь часто, чтобы облегчить мне преподавательскую работу, но достаточно часто, чтобы заставить меня задуматься: возможно ли, что в школе подобные качества остаются абсолютно невостребованными, более того, школа подавляет их, требуя от детей чего-то совершенно другого? Неужто меня наняли не для того, чтобы развивать детей, а для того, чтобы ограничивать их?

Шаг за шагом я начал разрабатывать и, насколько это возможно, внедрять «партизанские» методы, дававшие моим ученикам доступ к тем ресурсам, которые люди испокон века использовали для самообучения: личное пространство, право выбора, свободу от постоянного контроля и надзора, возможность получать собственный опыт, проживая самые разные жизненный ситуации. Проще говоря, я пытался поставить их в такое положение, где бы они становились своими учителями.

В 1964 году я зарабатывал хорошие деньги. Вот от чего я отказался, чтобы стать учителем. Я работал в рекламном деле, у меня здорово получалось сочинять тридцатисекундные телевизионные ролики. Непосредственно работа занимала у меня примерно один полный рабочий день в месяц, всё остальное время уходило на деловые завтраки, эквилибристику между примерно двадцатью рекламными агентствами, чтобы вовремя сорвать очередной куш, и бесконечными вечеринками, которые всегда почему-то заканчивались жуткой головной болью.

Меня раздражало то, что вся срочность моей работы генерировалась извне, но ещё больше меня раздражал тот факт, что моя работа так мало значила – даже для людей, которые за неё платили.

«Я увольняюсь», – сказал я однажды моему шефу.

«У тебя крыша поехала, Джек? В этом году ты будешь участвовать в распределении прибыли. Мы можем перебить любое предложение конкурентов. К кому ты уходишь?»

«Ни к кому, Дэн. То есть я иду работать учителем в школу».

«Когда в следующий раз увидишь свою матушку, передай ей от моего имени, что она воспитала придурка. Боже мой! Ну ты и пожалеешь об этом! В Нью-Йорке нет школ, здесь есть загоны для заблудших овец. Преподавание – блеф, социальный проект для неудачников, которые ни на что другое не способны?»

В последующие дни я общался с моими коллегами по рекламному    делу. Их презрение
только укрепило мою решимость. Заниматься чем-то не абсурдным было для меня гораздо важнее очередной вечерники или нового поступления на мой банковский счёт.

Итак, я стал учителем, выходящим на замену в средних общеобразовательных школах, находящихся на территории между Гарлемом и Южным Бронксом. По истечение трёх месяцев убогие условия труда, уродливые помещения, рваные учебники, постоянные мелкие придирки руководства, звонки, зуммеры, отвратительная еда в учительских столовых, мятая одежда, необъяснимое отсутствие разговоров о детях между учителями (и по сей день, после двадцати шести лет преподавания, я могу честно сказать, что ни разу не слышал ни в одной учительской комнате, где мне доводилось бывать, развёрнутого разговора о детях или о педагогике) практически доконали меня.

Возможно, я и вернулся бы в рекламное дело, если бы одна маленькая девочка, отчаянно пытавшаяся найти выход из невыносимой ситуации, не вовлекла меня в свой личный школьный кошмар и не показала мне, как я могу предать смысл своей учительской деятельности, так же, как этот смысл, необходимый нам всем для самоуважения, находили сильные мужчины с речных пароходов и товарных поездов моего детства.

Произошло это так. Иногда меня приглашали вести уроки в начальных школах. В тот раз я должен был вести урок в третьем классе школы, расположенной на Сто седьмой улице. Ученики школы на 99% были выходцами из стран Латинской Америки, при этом 99% преподавательского состава школы к Латинской Америке не имели никакого отношения.

скучноКак многие отчаявшиеся учителя, большую часть дня я убил, слушая, как дети один за другим читают, а большую часть энергии потратил на то, чтобы утихомирить класс. Класс был очень слабый, и никто не мог прочитать больше трёх-четырёх слов без запинки. И вдруг одна маленькая девочка по имени Милагрос быстро прочитала отрывок текста без единой ошибки. После урока я подозвал её к своему столу и спросил, почему она учится в этом классе. Она ответила, что «они» (администрация) не переводят её в другой класс, потому что, как они объяснили её маме, она на самом деле читает очень плохо, а лишь воображает, что умеет хорошо читать. «Но, мистер Гатто, мой брат учится в шестом классе, а я читаю его учебник английского лучше, чем он!»

Я был заинтригован, но, по правде сказать, не сильно. Наверняка администрация знала, что делала. Однако маленькая девочка была так расстроена, что я предложил ей успокоиться и прочитать мне что-нибудь из учебника шестого класса. Я объяснил, что если она хорошо справится с заданием, то я поставлю перед директором вопрос о переводе её в другой класс. При этом я ни на что не рассчитывал.
Милагрос, однако, рассчитывала на справедливость. Принявшись за «Дьявола и Дэниэла Вебстера», она первые две страницы прочла без единой запинки. Боже мой, подумал я, она великолепно читает. Что она делает здесь? Может быть, это просто недоразумение, которое легко исправить? Я отправил её домой, пообещав поговорить с администрацией. Я и не представлял, какое осиное гнездо разворошит моя просьба перевести Милагрос в более сильный класс.

«Вы много на себя берёте, мистер Гатто. Я что-то не припомню, чтобы замещающий учитель когда-либо указывал мне, как руководить школой. Вы окончили специализированные курсы преподавания чтения?»

«Нет».

«Тогда оставьте эти вопросы специалистам!»

«Но этот ребёнок может читать!»

«И что же вы предлагаете?»

«Я предлагаю, чтобы вы протестировали её, и если она не идиотка, то перевели бы её из того класса, где она сейчас учится, в другой, более сильный».

«Мне не нравится ваш тон, мистер Гатто. Среди наших детей нет идиотов. А у девочек вроде Милагрос есть масса способов внести в заблуждение таких непрофессионалов, как вы. Речь просто идёт о ребёнке, который выучил наизусть один текст. Если бы мне всё время приходилось тратить на дебаты с подобными вам людьми, мне некогда было бы руководить школой».

Но как ни странно, я взял на себя роль заступника девочки, хотя понимал, что возможно, мне не доведётся её больше увидеть. Я настаивал, и директриса в конце концов согласилась сама протестировать Милагрос в следующую среду после уроков. Назавтра я сообщил об этом решении девочке. К тому времени я уже начал думать, что директриса, возможно, права – девочка вызубрила один текст, – но счёл своим долгом предупредить её, что она должна владеть словарным запасом учебника для продолжающих и уметь читать без запинки любой текст по усмотрению директора. Свой долг я счёл выполненным.

В следующую среду после уроков я дождался окончания испытания Милагрос. В 15:30 она робко приоткрыла дверь классной комнаты.

«Ну, как всё прошло?», – спросил я.

«Я не знаю, – ответила она, – но я ни разу не ошиблась. Госпожа Хефферман была очень
раздражена».

Я увидел госпожу Хефферман, директора школы, на следующее утро перед началом занятий. «Похоже, мы совершили ошибку с Милагрос, – сказала она сухо. – Её переведут в другой класс, мистер Гатто. Её мать уже поставлена в известность».

thank youНесколько недель спустя, когда мне снова пришлось работать в этой школе, ко мне в класс заглянула Милагрос и сообщила, что её перевели в сильный класс и она там хорошо учится. Она дала мне открытку в запечатанном конверте. Вечером, по возвращении домой, я обнаружил конверт, всё ещё нераспечатанный, в кармане пиджака. Я открыл его и достал пёструю открытку с синими цветами. На открытке было написано: «Таких учителей, как Вы, надо поискать. Ваша ученица Милагрос».

Эта простая фраза сделала меня учителем на всю оставшуюся жить. За всю историю моей трудовой деятельности это была первая похвала, которая имела какой-либо смысл. Я этого не забыл, хотя Милагрос больше никогда не видел, а услышал о ней снова лишь в 1988 году, двадцать четыре года спустя. Однажды в газете я прочитал:

«Государственный департамент образования удостоил Милагрос Мальдонадо, члена Объединённой федерации учителей, профессиональной награды в области педагогики «За достигнутые успехи и образцовый профессионализма». В 1985 году мисс Мальдонадо, преподаватель делопроизводства нью-йоркской средней школы имени Нормана Томаса, выпускницей которой она являлась, стала Учителем года Манхэттена, а год спустя стала лауреатом премии «Женщина чести, учреждённой Национальным советом женщин».

Ах, Милагрос, возможно ли, что я стал твоей рекой Мононгаэлой? Впрочем, это  не важно, таких учителей, как ты, надо поискать…

————

Джон Гатто, американский учитель

«Газета для родителей», №09/75 сентябрь 2011

Оцените, пожалуйста, статью:

Оценили: 2, рейтинг: 6